За окном шел снег. Мелькали и исчезали снежинки. Скрипнула дверь тамбура, вошел Парубец.

- Давно ждешь?

- Нет, только вошел.

На Парубце был френч цвета «хаки» и бриджи. Военная форма сидела на его ладно скроенной мускулистой фигуре как влитая, подчеркивая линию плеч и гибкость талии. Ему было около сорока, но, несмотря на седину и глубокую вертикальную морщину, рассекающую на две части низкий и широкий лоб, он выглядел значительно моложе своих лет. В серых под куцыми бровями глазах угадывалось добродушие сильного человека и легкий скептицизм - неизбежная дань возрасту.

- Смотрю, все стареешь?

- Ничего, когда наши возьмут Иркутск и Читу, начну молодеть, - пообещал Парубец.

- Перед Иркутском еще Новониколаевск и Красноярск, Андрюша…

- Ну, Новониколаевск - это дело дней, - уверенно сказал Парубец.

Здороваясь, он так сильно сжал руку, что Стрижак-Васильев невольно поморщился.

- Учти, я же гирями не занимался…

- Извини, - не без самодовольства усмехнулся Парубец. - На будущее учту. - И, увидев у Стрижак-Васильева гранки, сказал: - Хотел тебя попросить дополнить статью о Нейбуте, но ты теперь не успеешь.

- Почему?

- Пришлось пересмотреть сроки…

- Когда?

Видимо, вопрос прозвучал слишком резко. Парубец удивленно взглянул на Стрижак-Васильева и сказал:

- Через линию фронта тебя перебросят этой ночью, часа в три-четыре, под утро… - И, отвечая на невысказанный вопрос, объяснил: - Наши здорово жмут. Еще несколько дней, и застрянешь в пути, а то и фронт догонит. Тогда вообще все насмарку…

После побега раненый Стрижак-Васильев скрывался месяц в домике фельдшера Граевского. Сегодня он узнал, что Граевский за несколько дней до отступления белых из Омска был расстрелян, и как раз завтра собирался навестить его семью.