С «рационализмом» Парубца и с ним самим Стрижак-Васильев познакомился еще в 1903 году, когда двоюродный брат, студент-политехник, затащил его на квартиру, где собирался кружок эсдековски настроенной молодежи.
На Стрижак-Васильева всегда, а особенно в молодости, производили впечатление не столько теории, сколько воплощавшие их люди. А руководитель кружка - широкоплечий, в лопающейся на груди атлета суконной косоворотке, с уверенными жестами - как будто специально был создан для того, чтобы поражать юношеское воображение.
- Если хотите из подмастерьев революции стать ее мастерами, - гремел Парубец, - отбросьте все лишнее, все, что вам мешает!
И сам Парубец умел «отбрасывать лишнее». Уже много лет спустя, когда Стрижак-Васильев отбывал вместе с ним ссылку в Мезени, он не переставал поражаться последовательности Андрея не только в большом, но и в малом. Пожалуй, тот был единственным в колонии ссыльным, который никогда не отвлекался ни на что с его точки зрения бесполезное. Он «просто так» не ходил в гости («Общение оправдано лишь тогда, когда имеет рационалистическую нагрузку»), почти не читал художественную литературу, отказывался от участия в редких вечеринках, вносивших хоть какое-то разнообразие в постылую жизнь ссыльных, и избегал политических дискуссий («Зачем? Я заранее знаю, кто что будет говорить. Эсеры обзовут нас «ленинскими молодцами». Меньшевики поорут о «сектантах», «революционных алхимиках» и «ура-революционерах». Потом, как положено, выступит кто-нибудь из наших и обругает их. А когда исчерпаете все аргументы, то запоете «Сибирскую кандальную»: «Спускается солнце за степи, вдали золотится ковыль. Колодников звонкие цепи взметают дорожную пыль…» Верно?.. Так ты лучше спой соло и займись гирями. Очень хорошо плечевой пояс развивают, а это всегда пригодится…»)