Время от времени резкие порывы ветра, дующего с Иртыша, заполняли город запахом гари и копоти. Этот запах напоминал о тифе, смерти, вшах и сжигаемых за городом трупах. Но он не в состоянии был не только остановить, но даже замедлить вечное течение жизни. Люди старались забыть, что у них существует обоняние. И это им удавалось. Они не замечали ни запаха гари, ни жирных пятен сажи на снегу. Они хотели жить, и они жили…

И человек в черном полушубке, остановившись возле слепленной ребятишками из грязного снега бабы, вспомнил врезавшиеся в память слова из Екклезиаста:

«Кто находится между живыми, тому еще есть надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву. Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению, и любовь их, и ненависть их уже исчезла, и нет им более части во веки веков ни в чем, что делается под солнцем».

Вместо носа у снежной бабы была гильза от винтовочного патрона. Человек в черном полушубке вытащил из смерзшегося снега гильзу, повертел в пальцах, отшвырнул и подумал, что живому псу все-таки лучше только в том случае, если он не осознает себя псом…

Пройдя по лабиринту узких и кривых переулков, он вышел на главную улицу города - Атаманскую (ревком никак не мог решить, как ее назвать: «Имени Третьего Интернационала», «Улица Реввоенсовета Пятой армии» или «Проспект революции»?). У него было еще полчаса времени, и он шел не спеша, с любопытством присматриваясь к жизни улицы. Не доходя до деревянного моста через Омку, перешел на противоположную сторону и, поймав себя на том, что перешел мостовую наискосок (нет ли филеров?), улыбнулся: привычки, приобретенные за годы подполья, постоянно давали о себе знать. Учитывая, что через несколько дней ему вновь предстоит работать в тылу Колчака, это неплохо. Сколько он был среди своих? Три месяца. В условиях гражданской войны не такой уж маленький отпуск…